Путин и «внутренний Крым». Крым и путин


как Путин уточнял свою версию присоединения полуострова :: Политика :: РБК

Еще за три недели до референдума в Крыму Владимир Путин поручил силовикам начать работу по возврату его России, сообщил он в телеинтервью. РБК напоминает, как трансформировалась официальная версия в изложении президента

Фото: ТАСС

8 марта телеканал «Россия 1» показал анонс фильма «Путь на Родину». В показанном фрагменте президент Владимир Путин говорит о том, как началась работа «по возврату Крыма в состав России». Путин рассказал, как «пригласил в Кремль руководителей наших специальных служб, Министерства обороны» и поставил перед ними задачу спасти жизнь президента Украины Виктора Януковича, иначе «его просто уничтожили бы».

«Это было между 22-м и 23-м [февраля], мы закончили около 7 часов утра. И, расставаясь, я всем коллегам сказал: мы вынуждены начать работу по возврату Крыма в состав России», – сказал Путин.

Референдум в Крыму прошел 16 марта, большинство высказалось за вхождение полуострова в состав России, что было документально оформлено 18 марта Путиным в Кремле.

За год, прошедший с начала крымских событий, Путин по-разному описывал роль России и объяснял причины вхождения в ее состав Крыма. Впервые комментируя события на полуострове на встрече с журналистами 4 марта в Ново-Огарево, президент отрицал принадлежность к российским вооруженным силам России «вежливых людей» и тогда же говорил, что присоединение Крыма к России не планируется.

В числе называвшихся за год причин – необходимость защиты русскоязычного населения, восстановление исторической справедливости, сакральное значение Крыма для России.

4 марта 2014 года, встреча с журналистами в Ново-Огарево

«Нет, [присоединение Крыма] не рассматривается. И я вообще полагаю, что только граждане, проживающие на той или иной территории, в условиях свободы волеизъявления, в условиях безопасности могут и должны определять свое будущее». «Если мы примем такое решение [об использовании войск] – только для защиты украинских граждан. И пускай попробует кто-то из числа военнослужащих стрелять в своих людей, за которыми мы будем стоять сзади, не впереди, а сзади. Пускай они попробуют стрелять в женщин и детей!»

18 марта 2014 года, телевизионное обращение президента​

«Тем, кто сопротивлялся путчу, сразу начали грозить репрессиями и карательными операциями. И первым на очереди был, конечно, Крым, русскоязычный Крым. В связи с этим жители Крыма и Севастополя обратились к России с призывом защитить их права <…> Разумеется, мы не могли не откликнуться на эту просьбу, не могли оставить Крым и его жителей в беде, иначе это было бы просто предательством».

«Прежде всего нужно было помочь создать условия для мирного, свободного волеизъявления, чтобы крымчане могли сами определить свою судьбу первый раз в истории».

18 апреля 2014 года, прямая линия с Владимиром Путиным

«Россия никогда не планировала никаких аннексий и никаких военных действий в Крыму, никогда».

«Вот когда возникла именно такая ситуация – ситуация с возможными угрозами и притеснениями, и когда народ Крыма начал говорить о том, что он стремится к самоопределению, тогда, конечно, мы и задумались о том, что нам делать. И именно тогда, а не какие-то там пять, десять, двадцать лет назад было принято решение о том, чтобы поддержать крымчан. Никто из членов Совета Безопасности, с которыми я обсуждал эту проблему, никто не возражал, все поддержали мою позицию».

«Нет, ничего не готовилось, все делалось, что называется, с колес, исходя из реально складывающейся ситуации и требований текущего момента, но исполнялось действительно в высшей степени профессионально».

«Наша задача заключалась в том, чтобы обеспечить условия для свободного волеизъявления крымчан. И поэтому мы должны были предпринять необходимые меры, чтобы события не развивались так, как они сегодня развиваются в юго-восточной части Украины: чтобы не было танков, чтобы не было боевых подразделений националистов и людей с крайними взглядами, но хорошо вооруженных автоматическим оружием. Поэтому за спиной сил самообороны Крыма, конечно, встали наши военнослужащие. Они действовали очень корректно, но, как я уже сказал, решительно и профессионально».

24 октября 2014 года, выступление на заседании Международного дискуссионного клуба «Валдай»

«Видя, как разворачиваются события, люди в Крыму почти сразу взялись за оружие и обратились к нам с просьбой помочь им провести те мероприятия, которые они намерены были сделать. Не буду скрывать, мы использовали наши Вооруженные силы для блокирования украинских воинских подразделений, расквартированных в Крыму, но не для того, чтобы кого-то заставить идти на выборы. Да это и невозможно, вы же все взрослые люди, понимаете. Как? Под автоматом, что ли, людей поведешь на выборы? Люди шли на выборы там, как на праздник, и все это знают, и проголосовали, даже крымско-татарское население».

4 декабря 2014 года, Послание президента Федеральному собранию

«В Крыму живут наши люди, и сама территория стратегически важна, потому что именно здесь находится духовный исток формирования многоликой, но монолитной русской нации и централизованного Российского государства. Ведь именно здесь, в Крыму, в древнем Херсонесе, или, как называли его русские летописцы, Корсуни, принял крещение князь Владимир, а затем и крестил всю Русь <…> Для России Крым, древняя Корсунь, Херсонес, Севастополь имеют огромное цивилизационное и сакральное значение. Так же как Храмовая гора в Иерусалиме для тех, кто исповедует ислам или иудаизм».​

www.rbc.ru

Путин и «внутренний Крым» | Насправдi

Президентские выборы-2018 назначены на 18 марта, прежде всего, потому, что именно в этот день Севастополь и Крым воссоединились с Россией. В новейшей – постсоветской – истории для нашей страны не было события более важного, эпохального. И решением действовать именно так в марте 2014 года Владимир Путин перевёл себя из статуса одного из мировых лидеров в фигуру исторически знаковую – собирателя русских земель.

Самоубийство СССР погрузило Россию в состояние, когда наша страна управлялась извне настолько, что шаг в сторону не просто воспринимался как преступление, но в принципе был невозможен. Ален Безансон писал, что необходимо понять, является ли Россия частью, отстающей от Европы, или чем-то совсем иным, и в зависимости от этого выстраивать отношения с ней. Советские реформаторы, вроде Александра Яковлева, шли дальше и откровенно называли русских варварами, тысячу лет пребывавшими в состоянии тотальной жестокости и насилия.

Собственно, Запад так и не смог до конца определиться, что есть Россия – недоЕвропа или, как писал Освальд Шпенглер, нечто совсем чуждое. Но, так или иначе, 90-е прошли под социально-политическим гнётом, когда российская власть полностью управлялась с Запада, и делалось всё, чтобы она осталась на своём месте (позорные выборы-1996 продемонстрировали это в полной мере).

Но не ручное управление стало самым позорным в то время, а абсолютный ментальный, цивилизационный коллапс, когда народу стирали идентичность. Как большевики после своего прихода создавали нового советского человека, так и западные кураторы лепили нового россиянина. Но если в первом случае для того существовала подготовленная база (вся русская философия твердила о грядущем торжестве правды и справедливости, о построении Града Китежа на земле), то в случае 90-х основательного фундамента для того не было.

И вот тут Запад допустил две серьёзных ошибки, в единстве своём кажущихся парадоксальными.

Во-первых, унижение России превратилось в публичную экзекуцию, а, во-вторых, несмотря на это, добить нашу страну не получилось. То, что накапливалось «варварскими» тысячелетиями, не удалось вытравить за десять шальных лет (или удалось частично). И в народе, и даже во власти вызрели реваншистские настроения.

Пресловутой последней каплей стал разгром сербов в Югославии, когда Россию, исконно считавшейся защитницей славян в Европе, даже не поставили в известность о начале военной операции, и Евгений Примаков, летевший в Вашингтон через Атлантику, развернул свой самолёт. Дно унижения было пробито.

Россия застыла в ожидании былинного героя, который огнём и мечом, а ещё правдой дал бы ответ унизительной политике Запада. В искусстве этот образ лучше всего отразился в образе Данилы Багрова из «Брата-2». И, к слову, именно в этом фильме прозвучало и пророческое «вы мне, гады, ещё за Севастополь ответите», и главный вопрос 90-х: «А где твоя Родина, сынок?»

Дальше вопреки тому, как то представляют сейчас многие, путинская Россия не стала брать курс на открытое противоборство с Западом – отнюдь. Путин – и особенно Медведев – не раз предлагали США и, прежде всего, Европе максимально тесное сотрудничество, идею которого резюмировала путинская формула «Единая Европа – от Лиссабона до Владивостока». Да, подчас отношения России и Запада, как принято говорить, теплели (особенно, когда между ними был проводник в лице Германии Герхарда Шрёдера), но, тем не менее, США как гегемон западного мира неизменно давали понять: они не воспринимают Москву ни как партнёра, ни как угрозу, равноценную той, что наша страна представляла собой во времена Холодной войны.

При этом западное давление нарастало в попытке окончательно решить российский вопрос. Россия, с одной стороны, теряла влияния в регионах, где традиционно была сильна, а, с другой, представлялась в свете вновь усилившейся русофобии. Потерянное Москвой ещё в 90-е постсоветское пространство отрывалось окончательно – итогом тому стала краткосрочная российско-грузинская война 2008 года. Именно тогда, обстреливая мирные города и надеясь блокировать Рокский туннель испуганными жителями, совершая провокацию, Саакашвили попытался выставить Россию агрессором. Это ему не удалось, что признали все международные комиссии – виновной была признана Грузия. Но образ России как агрессора во всей полноте вылепился уже тогда – за 6 лет до Крыма.

И вместе с тем внутри самой России, страны без идеологии, всходили плоды посеянного в 90-е. Утрата идентичности диагностировалась во всех сферах – от социального сектора до искусства. Страну по-прежнему терзали бесконечные реформы по западному образцу и тотальный франчайзинг. Русский человек всё более превращался даже не в клон, а в пародию на западного собрата, точно итальянские джинсы шили в Калуге – с торчащими нитками, грубой тканью и неаккуратно налепленными брендами. Это не было похоже на космополитизм, потому что нового европейского россиянина не хотели держать за своего в Европе, да и он сам, в силу историософской пропасти между двумя мирами, не мог в одночасье стать таковым.

В людях вызревал Внутренний Запад – состояние на грани между желанием стать частью большого дивного мира и невозможностью это сделать в силу личных и коллективных особенностей. Русская идентичность – со всеми её многовековыми традициями от соборности, совестливости до общества как семья – расшаталась и подверглась кончающим её насмешкам.

И тут началась Украина. Евромайдан прочертил границу между двумя, действительно, братскими народами, между частями одного целого – и этот удар был похлеще того, что был нанесён России в Косово. Несостоятельны размышления тех, кто заявляет, будто Москва на тот момент контролировала Киев – свидетельством обратного были, например, торговые войны России и Украины: две страны пытались договориться между собой. Евромайдан же окончательно вырвал и без того расшатавшийся кусок.

Потеря влияния, распад целого, утраченная идентичность внутри страны – с таким набором подходила Россия к 2014 году. Окончательная сдача Западу (не Украине, подчёркиваю, потому что той как самостоятельной единицы уже не существовало) Крыма ставила бы и Россию, и Путина лично в положение разгромленных, отказавшихся от каких-либо притязаний на статус даже не сверхдержавы (об этом забыли давно), а самостоятельной единицы в принципе. Москва фактически бы расписалась в том, что тысячелетняя история её подошла к концу, а идентичность отныне становилась бы исключительно чуждой, рабской.

И в то же время возвращение Крыма и Севастополя могло дать обратный эффект – стать адреналиновым ударом в самое сердце России, ударом, её бы пробудившим. При этом речь шла о территории не только геополитически, стратегически важной, но о символе, точке сборки, где на протяжении многих веков сходились линии культурной, духовной, военной мощи России.

В таких условиях Путин и принял историческое решение. По сути, решение, не имевшее альтернатив. Вряд ли данное объяснение может быть приемлемым для Украины, но и происходившее в этой стране в вопросах национальной идентичности также вряд ли можно назвать приемлемым. А вот Запад потому и отреагировал столь остро на крымский вопрос, так как, с одной стороны, сам спровоцировал Россию на принятие кардинального решения, а, с другой, получил удобнейший повод для разворачивания всего арсенала.

Меж тем, Крым достался России не как военный трофей, не как выкупленная территория – нет, он достался ей даром, на добровольных началах. Крайне важно, что воссоединение оказалось бескровным. Это своего рода чудо, аванс, но и в то же время колоссальная ответственность – проверка России Крымом.

Чувство, родившееся в людях тогда, пожалуй, было самым сильным за последние десятки лет. Его, пожалуй, можно сравнить лишь с тем, что испытывали советские граждане, запустив человека в космос. И важно, что чувство это было обжигающе искренним, потому что люди впервые, наверное, за много лет ощутили торжество правды – правды как истины и справедливости. Воссоединение Севастополя и Крыма с Россией вообще было очень русским по своей природе: оно произошло во многом не благодаря, а вопреки обстоятельствам в момент максимального давления – так Сталинград развернул ход Великой Отечественной войны.

А вот выбор двух миллионов людей, напротив, делался не против, но за. Севастопольцы и крымчане голосовали не против Украины, но за Россию – по сути, они делали цивилизационный выбор, предпочтя цивилизации Западной Русскую. И потому столь сильным оказалось чувство от воссоединения для миллионов россиян, наконец, получивших ответ на тот балабановский вопрос: «А где твоя Родина, сынок?» Внутреннему Западу было противопоставлено более мощное состояние – Внутренний Крым, и оно не только дало стране колоссальный энергетический заряд, что, впрочем, уже великое достижение, но и впервые в новейшей истории примирило разные лагеря.

Однако, повторяю, воссоединение Севастополя и Крыма с Россией накладывает колоссальную ответственность. Это не праздник, который всегда будет с тобой – наоборот, это труднейший путь, который только предстоит пройти, и он будет сложнее того, что было осуществлено весной 2014 года.

То, что происходит сейчас, спустя три с половиной года после воссоединения, лишь подтверждает эти слова. Мы наблюдаем столкновение крымской свободы и российского бюрократизма, непонимание крымчанами россиян и россиянами крымчан – всё это маячки, сигнализирующие, что интеграция важнейшего элемента, неслучайно названного Владимиром Путиным сакральным центром России, не может происходить сугубо в законодательной или социально-экономической плоскости, где также есть серьёзные противоречия и проблемы. Важнее органично соединить Россию постсоветскую с её деформированной идентичностью и Россию крымскую с идентичностью также нарушенной, но в иных условиях.

Мало только построить физический Крымский мост, необходимо возвести мост и духовный, социокультурный, связавший бы Россию с её важнейшей метафизической составляющей. Только так можно преодолеть изоляционизм, согласно которому, Крым есть остров (по выражению Василия Аксёнова), но и Россия есть остров (по выражению Вадима Цымбурского). У двух этих элементов – малого и большого – схожая судьба и схожие задачи; решение их даст ответ не только нашей стране, но и Западу, делающему всё, чтобы разрушить восстановленное единство. Ведь точка сборки при должном давлении легко может стать точкой разборки.

Президент, несомненно, понимает это. Однако его усилий мало – необходима мобилизация каждого: от чиновников на местах до простых крымчан и «материковых» россиян. Воссоединение нельзя рассматривать как геополитический или как экономический шаг – взгляд должен быть устремлён в саму суть вещей, в метафизику процесса. То, что произошло в марте 2014 года, может как дать России шанс на обретение собственной идентичности, так и разрушить её до основания, если она глобально не окажется готовой к подобным изменениям. Данный вопрос встанет не только на президентских выборах-2018, но и в последующие шесть лет – он будет ключевым для создания образа будущего.

И это вопрос не президентского, и даже не социально-экономического, геополитического выбора, но выбора цивилизационного. Пора, наконец, окончательно ответить на вопрос: «Кто есть мы и что есть Россия в основе своей и в нашем сознании? Каковы те векторы, по которым нам предстоит двигаться в ближайшем будущем?» Внутренний Крым неизбежно столкнётся – уже сталкивается – с Внутренним Западом, и как три года назад крымчане делали свой цивилизационный выбор, так и сейчас, после энергетического удара КрымНашем, остальные россияне должны сделать его. От этого зависит не только будущее президента, но и, прежде всего, наше – личное и коллективное – будущее.

ПЛАТОН БЕСЕДИН

naspravdi.info

Путин и «внутренний Крым» - DISCRED.RU

Президентские выборы-2018 назначены на 18 марта, прежде всего, потому, что именно в этот день Севастополь и Крым воссоединились с Россией. В новейшей – постсоветской – истории для нашей страны не было события более важного, эпохального. И решением действовать именно так в марте 2014 года Владимир Путин перевёл себя из статуса одного из мировых лидеров в фигуру исторически знаковую – собирателя русских земель.

Самоубийство СССР погрузило Россию в состояние, когда наша страна управлялась извне настолько, что шаг в сторону не просто воспринимался как преступление, но в принципе был невозможен. Ален Безансон писал, что необходимо понять, является ли Россия частью, отстающей от Европы, или чем-то совсем иным, и в зависимости от этого выстраивать отношения с ней. Советские реформаторы, вроде Александра Яковлева, шли дальше и откровенно называли русских варварами, тысячу лет пребывавшими в состоянии тотальной жестокости и насилия.

Собственно, Запад так и не смог до конца определиться, что есть Россия – недоЕвропа или, как писал Освальд Шпенглер, нечто совсем чуждое. Но, так или иначе, 90-е прошли под социально-политическим гнётом, когда российская власть полностью управлялась с Запада, и делалось всё, чтобы она осталась на своём месте (позорные выборы-1996 продемонстрировали это в полной мере).

Но не ручное управление стало самым позорным в то время, а абсолютный ментальный, цивилизационный коллапс, когда народу стирали идентичность. Как большевики после своего прихода создавали нового советского человека, так и западные кураторы лепили нового россиянина. Но если в первом случае для того существовала подготовленная база (вся русская философия твердила о грядущем торжестве правды и справедливости, о построении Града Китежа на земле), то в случае 90-х основательного фундамента для того не было.

И вот тут Запад допустил две серьёзных ошибки, в единстве своём кажущихся парадоксальными.

Во-первых, унижение России превратилось в публичную экзекуцию, а, во-вторых, несмотря на это, добить нашу страну не получилось. То, что накапливалось «варварскими» тысячелетиями, не удалось вытравить за десять шальных лет (или удалось частично). И в народе, и даже во власти вызрели реваншистские настроения.

Пресловутой последней каплей стал разгром сербов в Югославии, когда Россию, исконно считавшейся защитницей славян в Европе, даже не поставили в известность о начале военной операции, и Евгений Примаков, летевший в Вашингтон через Атлантику, развернул свой самолёт. Дно унижения было пробито.

Россия застыла в ожидании былинного героя, который огнём и мечом, а ещё правдой дал бы ответ унизительной политике Запада. В искусстве этот образ лучше всего отразился в образе Данилы Багрова из «Брата-2». И, к слову, именно в этом фильме прозвучало и пророческое «вы мне, гады, ещё за Севастополь ответите», и главный вопрос 90-х: «А где твоя Родина, сынок?»

Дальше вопреки тому, как то представляют сейчас многие, путинская Россия не стала брать курс на открытое противоборство с Западом – отнюдь. Путин – и особенно Медведев – не раз предлагали США и, прежде всего, Европе максимально тесное сотрудничество, идею которого резюмировала путинская формула «Единая Европа – от Лиссабона до Владивостока». Да, подчас отношения России и Запада, как принято говорить, теплели (особенно, когда между ними был проводник в лице Германии Герхарда Шрёдера), но, тем не менее, США как гегемон западного мира неизменно давали понять: они не воспринимают Москву ни как партнёра, ни как угрозу, равноценную той, что наша страна представляла собой во времена Холодной войны.

При этом западное давление нарастало в попытке окончательно решить российский вопрос. Россия, с одной стороны, теряла влияния в регионах, где традиционно была сильна, а, с другой, представлялась в свете вновь усилившейся русофобии. Потерянное Москвой ещё в 90-е постсоветское пространство отрывалось окончательно – итогом тому стала краткосрочная российско-грузинская война 2008 года. Именно тогда, обстреливая мирные города и надеясь блокировать Рокский туннель испуганными жителями, совершая провокацию, Саакашвили попытался выставить Россию агрессором. Это ему не удалось, что признали все международные комиссии – виновной была признана Грузия. Но образ России как агрессора во всей полноте вылепился уже тогда – за 6 лет до Крыма.

И вместе с тем внутри самой России, страны без идеологии, всходили плоды посеянного в 90-е. Утрата идентичности диагностировалась во всех сферах – от социального сектора до искусства. Страну по-прежнему терзали бесконечные реформы по западному образцу и тотальный франчайзинг. Русский человек всё более превращался даже не в клон, а в пародию на западного собрата, точно итальянские джинсы шили в Калуге – с торчащими нитками, грубой тканью и неаккуратно налепленными брендами. Это не было похоже на космополитизм, потому что нового европейского россиянина не хотели держать за своего в Европе, да и он сам, в силу историософской пропасти между двумя мирами, не мог в одночасье стать таковым.

В людях вызревал Внутренний Запад – состояние на грани между желанием стать частью большого дивного мира и невозможностью это сделать в силу личных и коллективных особенностей. Русская идентичность – со всеми её многовековыми традициями от соборности, совестливости до общества как семья – расшаталась и подверглась кончающим её насмешкам.

И тут началась Украина. Евромайдан прочертил границу между двумя, действительно, братскими народами, между частями одного целого – и этот удар был похлеще того, что был нанесён России в Косово. Несостоятельны размышления тех, кто заявляет, будто Москва на тот момент контролировала Киев – свидетельством обратного были, например, торговые войны России и Украины: две страны пытались договориться между собой. Евромайдан же окончательно вырвал и без того расшатавшийся кусок.

Потеря влияния, распад целого, утраченная идентичность внутри страны – с таким набором подходила Россия к 2014 году. Окончательная сдача Западу (не Украине, подчёркиваю, потому что той как самостоятельной единицы уже не существовало) Крыма ставила бы и Россию, и Путина лично в положение разгромленных, отказавшихся от каких-либо притязаний на статус даже не сверхдержавы (об этом забыли давно), а самостоятельной единицы в принципе. Москва фактически бы расписалась в том, что тысячелетняя история её подошла к концу, а идентичность отныне становилась бы исключительно чуждой, рабской.

И в то же время возвращение Крыма и Севастополя могло дать обратный эффект – стать адреналиновым ударом в самое сердце России, ударом, её бы пробудившим. При этом речь шла о территории не только геополитически, стратегически важной, но о символе, точке сборки, где на протяжении многих веков сходились линии культурной, духовной, военной мощи России.

В таких условиях Путин и принял историческое решение. По сути, решение, не имевшее альтернатив. Вряд ли данное объяснение может быть приемлемым для Украины, но и происходившее в этой стране в вопросах национальной идентичности также вряд ли можно назвать приемлемым. А вот Запад потому и отреагировал столь остро на крымский вопрос, так как, с одной стороны, сам спровоцировал Россию на принятие кардинального решения, а, с другой, получил удобнейший повод для разворачивания всего арсенала.

Меж тем, Крым достался России не как военный трофей, не как выкупленная территория – нет, он достался ей даром, на добровольных началах. Крайне важно, что воссоединение оказалось бескровным. Это своего рода чудо, аванс, но и в то же время колоссальная ответственность – проверка России Крымом.

Чувство, родившееся в людях тогда, пожалуй, было самым сильным за последние десятки лет. Его, пожалуй, можно сравнить лишь с тем, что испытывали советские граждане, запустив человека в космос. И важно, что чувство это было обжигающе искренним, потому что люди впервые, наверное, за много лет ощутили торжество правды – правды как истины и справедливости. Воссоединение Севастополя и Крыма с Россией вообще было очень русским по своей природе: оно произошло во многом не благодаря, а вопреки обстоятельствам в момент максимального давления – так Сталинград развернул ход Великой Отечественной войны.

А вот выбор двух миллионов людей, напротив, делался не против, но за. Севастопольцы и крымчане голосовали не против Украины, но за Россию – по сути, они делали цивилизационный выбор, предпочтя цивилизации Западной Русскую. И потому столь сильным оказалось чувство от воссоединения для миллионов россиян, наконец, получивших ответ на тот балабановский вопрос: «А где твоя Родина, сынок?» Внутреннему Западу было противопоставлено более мощное состояние – Внутренний Крым, и оно не только дало стране колоссальный энергетический заряд, что, впрочем, уже великое достижение, но и впервые в новейшей истории примирило разные лагеря.

Однако, повторяю, воссоединение Севастополя и Крыма с Россией накладывает колоссальную ответственность. Это не праздник, который всегда будет с тобой – наоборот, это труднейший путь, который только предстоит пройти, и он будет сложнее того, что было осуществлено весной 2014 года.

То, что происходит сейчас, спустя три с половиной года после воссоединения, лишь подтверждает эти слова. Мы наблюдаем столкновение крымской свободы и российского бюрократизма, непонимание крымчанами россиян и россиянами крымчан – всё это маячки, сигнализирующие, что интеграция важнейшего элемента, неслучайно названного Владимиром Путиным сакральным центром России, не может происходить сугубо в законодательной или социально-экономической плоскости, где также есть серьёзные противоречия и проблемы. Важнее органично соединить Россию постсоветскую с её деформированной идентичностью и Россию крымскую с идентичностью также нарушенной, но в иных условиях.

Мало только построить физический Крымский мост, необходимо возвести мост и духовный, социокультурный, связавший бы Россию с её важнейшей метафизической составляющей. Только так можно преодолеть изоляционизм, согласно которому, Крым есть остров (по выражению Василия Аксёнова), но и Россия есть остров (по выражению Вадима Цымбурского). У двух этих элементов – малого и большого – схожая судьба и схожие задачи; решение их даст ответ не только нашей стране, но и Западу, делающему всё, чтобы разрушить восстановленное единство. Ведь точка сборки при должном давлении легко может стать точкой разборки.

Президент, несомненно, понимает это. Однако его усилий мало – необходима мобилизация каждого: от чиновников на местах до простых крымчан и «материковых» россиян. Воссоединение нельзя рассматривать как геополитический или как экономический шаг – взгляд должен быть устремлён в саму суть вещей, в метафизику процесса. То, что произошло в марте 2014 года, может как дать России шанс на обретение собственной идентичности, так и разрушить её до основания, если она глобально не окажется готовой к подобным изменениям. Данный вопрос встанет не только на президентских выборах-2018, но и в последующие шесть лет – он будет ключевым для создания образа будущего.

И это вопрос не президентского, и даже не социально-экономического, геополитического выбора, но выбора цивилизационного. Пора, наконец, окончательно ответить на вопрос: «Кто есть мы и что есть Россия в основе своей и в нашем сознании? Каковы те векторы, по которым нам предстоит двигаться в ближайшем будущем?» Внутренний Крым неизбежно столкнётся – уже сталкивается – с Внутренним Западом, и как три года назад крымчане делали свой цивилизационный выбор, так и сейчас, после энергетического удара КрымНашем, остальные россияне должны сделать его. От этого зависит не только будущее президента, но и, прежде всего, наше – личное и коллективное – будущее.

um.plus

www.discred.ru

Путин и Крым | Русские мы

Олимпиада в Рио закончилась, а предсказываемая западными и укроСМИ война то ли из-за Крыма, то ли вообще, так и не началась. Вообще-то, кто предсказывает войну, тот её и призывает, подготавливает, изображая из себя жертву, и наоборот. Путин приехал в августе в Крым, как и в прошлом году, но говорил не о войне или о возможном вторжении на полуостров бандеровцев. Вообще, Владимир Владимирович выступает часто с позиции аналитика: «Принято решение (Киевом. — Авт.) обострить ситуацию... потому что не могут исполнить Минские договорённости, чтобы объяснить своему народу промахи в социально-экономической политике». 

Что же в итоге? Предлагается принять дополнительные меры для безопасности Крыма, и назначить экс-министра образования РФ Дмитрия Ливанова спецпредставителем по торговле (!) с Украиной. Здесь есть некая ирония, или даже издёвка, особенно, учитывая то обстоятельство, что торговли с Украиной практически нет. Тогда и чиновник от образования с этой проблемой вполне справится! 

Что же касается предсказаний о нападении России на Украину с «восьми направлений», то воевать с Бандерой России нет никакого резона. Зачем воевать, если даже санкции не ввели за невыполнение Киевом Минских договорённостей, и безвизовый режим сохраняется. А ведь результат может быть тот же. 

Многие задаются вопросом: когда же Россия введёт какие-то санкции против Бандеры за невыполнение «Минска»? После осуждения бандеровских террористов в Крыму? Возможно, а возможно, мы просто многого не знаем.

Однако, один результат крымской авантюры «циничного Бандеры» налицо — он исключён Путиным из «нормандского формата», который соберётся на встрече G-20 в Китае. Попытки европейских адвокатов протолкнуть Порошенко в «нормандский формат» в Китае, похоже, обречены на провал: Путин своих слов назад не берёт!

Заявление об исключении Бандеры из «нормандского формата» Путин, конечно, не случайно сделал в Крыму, который стал символом новой политики России по отношению к Западу, его попытки колонизации Украины. Путин сказал, что официальный Киев переходит к «террористическим методам», однако, то же самое можно сказать и о Западе, его официальные лица тоже ведь говорят о необходимости «устрашения России», то есть о политике терроризма в отношении России.

Устрашают Россию экономическими санкциями, в информационной и культурной сферах, и дошли уже до спортивного Олимпийского устрашения. Однако, Россия не хочет устрашаться, зато устрашился «циничный Бандера», и в интервью CNN по случаю 25 годовщины независимости сказал, что «Россия хочет захватить всю Украину».

Похоже, это результат крымского устрашения Путиным «циничного Бандеры», когда после исключения из «нормандского формата» он не смог до него дозвониться, и до сих пор не может дозвониться. Отлучение от общения с Путиным Порошенко, видимо, считает уже своей погибелью: раз не хочет даже говорить, значит приговорил.

В каком-то смысле, Порошенко прав, молчание Путина, и висящее над ним расследование нападения диверсантов на Крым, может быть предвестником больших неприятностей. Каких? У страха глаза велики, и Порошенко уже прощается со всей своей Бандерией. Думается, до этого дело не дойдёт, во всяком случае, не в этот раз. Ведь ещё и безвизовый режим не отменён, и выборы в Америке выглядят так многообещающе! Однако, процесс пошёл...

Видимо, Путин, после нападения диверсантов на Крым, уже никогда не заговорит с Порошенко. Он строил Стену на границе с Россией, а натолкнулся на Стену молчания Путина. Стена молчания возникает и между Россией и Евросоюзом: газовый транзит в Европу через Бандеру в зимний период уже под большим вопросом, а переговоров нет, и не предвидится. Стена молчания с Вашингтоном строится сама собой, даже звонки госсекретаря Джона Керри его коллеге Сергею Лаврову прекратились.

Глубокая тишина устанавливается обычно перед бурей. 4-5 сентября в Китае на саммите G-20 все заинтересованные стороны, может быть, в последний раз обсудят международные проблемы в спокойной обстановке. В Киеве назревает новый госпереворот, в Америке — президентские выборы, в Европе — вторжение мигрантов, а России... нужно благополучно завершить курортный сезон в Крыму. Внезапная проверка боеготовности западных военных округов России, с 25 августа по 31 августа, должна обеспечить его безопасность…

maxpark.com

Ящик пандоры – Путин и «внутренний Крым»

Источник: um.plus

Президентские выборы-2018 назначены на 18 марта, прежде всего, потому, что именно в этот день Севастополь и Крым воссоединились с Россией. В новейшей – постсоветской – истории для нашей страны не было события более важного, эпохального. И решением действовать именно так в марте 2014 года Владимир Путин перевёл себя из статуса одного из мировых лидеров в фигуру исторически знаковую – собирателя русских земель.

Самоубийство СССР погрузило Россию в состояние, когда наша страна управлялась извне настолько, что шаг в сторону не просто воспринимался как преступление, но в принципе был невозможен. Ален Безансон писал, что необходимо понять, является ли Россия частью, отстающей от Европы, или чем-то совсем иным, и в зависимости от этого выстраивать отношения с ней. Советские реформаторы, вроде Александра Яковлева, шли дальше и откровенно называли русских варварами, тысячу лет пребывавшими в состоянии тотальной жестокости и насилия.

Собственно, Запад так и не смог до конца определиться, что есть Россия – недоЕвропа или, как писал Освальд Шпенглер, нечто совсем чуждое. Но, так или иначе, 90-е прошли под социально-политическим гнётом, когда российская власть полностью управлялась с Запада, и делалось всё, чтобы она осталась на своём месте (позорные выборы-1996 продемонстрировали это в полной мере).

Но не ручное управление стало самым позорным в то время, а абсолютный ментальный, цивилизационный коллапс, когда народу стирали идентичность. Как большевики после своего прихода создавали нового советского человека, так и западные кураторы лепили нового россиянина. Но если в первом случае для того существовала подготовленная база (вся русская философия твердила о грядущем торжестве правды и справедливости, о построении Града Китежа на земле), то в случае 90-х основательного фундамента для того не было.

И вот тут Запад допустил две серьёзных ошибки, в единстве своём кажущихся парадоксальными.

Во-первых, унижение России превратилось в публичную экзекуцию, а, во-вторых, несмотря на это, добить нашу страну не получилось. То, что накапливалось «варварскими» тысячелетиями, не удалось вытравить за десять шальных лет (или удалось частично). И в народе, и даже во власти вызрели реваншистские настроения.

Пресловутой последней каплей стал разгром сербов в Югославии, когда Россию, исконно считавшейся защитницей славян в Европе, даже не поставили в известность о начале военной операции, и Евгений Примаков, летевший в Вашингтон через Атлантику, развернул свой самолёт. Дно унижения было пробито.

Россия застыла в ожидании былинного героя, который огнём и мечом, а ещё правдой дал бы ответ унизительной политике Запада. В искусстве этот образ лучше всего отразился в образе Данилы Багрова из «Брата-2». И, к слову, именно в этом фильме прозвучало и пророческое «вы мне, гады, ещё за Севастополь ответите», и главный вопрос 90-х: «А где твоя Родина, сынок?»

Дальше вопреки тому, как то представляют сейчас многие, путинская Россия не стала брать курс на открытое противоборство с Западом – отнюдь. Путин – и особенно Медведев – не раз предлагали США и, прежде всего, Европе максимально тесное сотрудничество, идею которого резюмировала путинская формула «Единая Европа – от Лиссабона до Владивостока». Да, подчас отношения России и Запада, как принято говорить, теплели (особенно, когда между ними был проводник в лице Германии Герхарда Шрёдера), но, тем не менее, США как гегемон западного мира неизменно давали понять: они не воспринимают Москву ни как партнёра, ни как угрозу, равноценную той, что наша страна представляла собой во времена Холодной войны.

При этом западное давление нарастало в попытке окончательно решить российский вопрос. Россия, с одной стороны, теряла влияния в регионах, где традиционно была сильна, а, с другой, представлялась в свете вновь усилившейся русофобии. Потерянное Москвой ещё в 90-е постсоветское пространство отрывалось окончательно – итогом тому стала краткосрочная российско-грузинская война 2008 года. Именно тогда, обстреливая мирные города и надеясь блокировать Рокский туннель испуганными жителями, совершая провокацию, Саакашвили попытался выставить Россию агрессором. Это ему не удалось, что признали все международные комиссии – виновной была признана Грузия. Но образ России как агрессора во всей полноте вылепился уже тогда – за 6 лет до Крыма.

И вместе с тем внутри самой России, страны без идеологии, всходили плоды посеянного в 90-е. Утрата идентичности диагностировалась во всех сферах – от социального сектора до искусства. Страну по-прежнему терзали бесконечные реформы по западному образцу и тотальный франчайзинг. Русский человек всё более превращался даже не в клон, а в пародию на западного собрата, точно итальянские джинсы шили в Калуге – с торчащими нитками, грубой тканью и неаккуратно налепленными брендами. Это не было похоже на космополитизм, потому что нового европейского россиянина не хотели держать за своего в Европе, да и он сам, в силу историософской пропасти между двумя мирами, не мог в одночасье стать таковым.

В людях вызревал Внутренний Запад – состояние на грани между желанием стать частью большого дивного мира и невозможностью это сделать в силу личных и коллективных особенностей. Русская идентичность – со всеми её многовековыми традициями от соборности, совестливости до общества как семья – расшаталась и подверглась кончающим её насмешкам.

И тут началась Украина. Евромайдан прочертил границу между двумя, действительно, братскими народами, между частями одного целого – и этот удар был похлеще того, что был нанесён России в Косово. Несостоятельны размышления тех, кто заявляет, будто Москва на тот момент контролировала Киев – свидетельством обратного были, например, торговые войны России и Украины: две страны пытались договориться между собой. Евромайдан же окончательно вырвал и без того расшатавшийся кусок.

Потеря влияния, распад целого, утраченная идентичность внутри страны – с таким набором подходила Россия к 2014 году. Окончательная сдача Западу (не Украине, подчёркиваю, потому что той как самостоятельной единицы уже не существовало) Крыма ставила бы и Россию, и Путина лично в положение разгромленных, отказавшихся от каких-либо притязаний на статус даже не сверхдержавы (об этом забыли давно), а самостоятельной единицы в принципе. Москва фактически бы расписалась в том, что тысячелетняя история её подошла к концу, а идентичность отныне становилась бы исключительно чуждой, рабской.

И в то же время возвращение Крыма и Севастополя могло дать обратный эффект – стать адреналиновым ударом в самое сердце России, ударом, её бы пробудившим. При этом речь шла о территории не только геополитически, стратегически важной, но о символе, точке сборки, где на протяжении многих веков сходились линии культурной, духовной, военной мощи России.

В таких условиях Путин и принял историческое решение. По сути, решение, не имевшее альтернатив. Вряд ли данное объяснение может быть приемлемым для Украины, но и происходившее в этой стране в вопросах национальной идентичности также вряд ли можно назвать приемлемым. А вот Запад потому и отреагировал столь остро на крымский вопрос, так как, с одной стороны, сам спровоцировал Россию на принятие кардинального решения, а, с другой, получил удобнейший повод для разворачивания всего арсенала.

Меж тем, Крым достался России не как военный трофей, не как выкупленная территория – нет, он достался ей даром, на добровольных началах. Крайне важно, что воссоединение оказалось бескровным. Это своего рода чудо, аванс, но и в то же время колоссальная ответственность – проверка России Крымом.

Чувство, родившееся в людях тогда, пожалуй, было самым сильным за последние десятки лет. Его, пожалуй, можно сравнить лишь с тем, что испытывали советские граждане, запустив человека в космос. И важно, что чувство это было обжигающе искренним, потому что люди впервые, наверное, за много лет ощутили торжество правды – правды как истины и справедливости. Воссоединение Севастополя и Крыма с Россией вообще было очень русским по своей природе: оно произошло во многом не благодаря, а вопреки обстоятельствам в момент максимального давления – так Сталинград развернул ход Великой Отечественной войны.

А вот выбор двух миллионов людей, напротив, делался не против, но за. Севастопольцы и крымчане голосовали не против Украины, но за Россию – по сути, они делали цивилизационный выбор, предпочтя цивилизации Западной Русскую. И потому столь сильным оказалось чувство от воссоединения для миллионов россиян, наконец, получивших ответ на тот балабановский вопрос: «А где твоя Родина, сынок?» Внутреннему Западу было противопоставлено более мощное состояние – Внутренний Крым, и оно не только дало стране колоссальный энергетический заряд, что, впрочем, уже великое достижение, но и впервые в новейшей истории примирило разные лагеря.

Однако, повторяю, воссоединение Севастополя и Крыма с Россией накладывает колоссальную ответственность. Это не праздник, который всегда будет с тобой – наоборот, это труднейший путь, который только предстоит пройти, и он будет сложнее того, что было осуществлено весной 2014 года.

То, что происходит сейчас, спустя три с половиной года после воссоединения, лишь подтверждает эти слова. Мы наблюдаем столкновение крымской свободы и российского бюрократизма, непонимание крымчанами россиян и россиянами крымчан – всё это маячки, сигнализирующие, что интеграция важнейшего элемента, неслучайно названного Владимиром Путиным сакральным центром России, не может происходить сугубо в законодательной или социально-экономической плоскости, где также есть серьёзные противоречия и проблемы. Важнее органично соединить Россию постсоветскую с её деформированной идентичностью и Россию крымскую с идентичностью также нарушенной, но в иных условиях.

Мало только построить физический Крымский мост, необходимо возвести мост и духовный, социокультурный, связавший бы Россию с её важнейшей метафизической составляющей. Только так можно преодолеть изоляционизм, согласно которому, Крым есть остров (по выражению Василия Аксёнова), но и Россия есть остров (по выражению Вадима Цымбурского). У двух этих элементов – малого и большого – схожая судьба и схожие задачи; решение их даст ответ не только нашей стране, но и Западу, делающему всё, чтобы разрушить восстановленное единство. Ведь точка сборки при должном давлении легко может стать точкой разборки.

Президент, несомненно, понимает это. Однако его усилий мало – необходима мобилизация каждого: от чиновников на местах до простых крымчан и «материковых» россиян. Воссоединение нельзя рассматривать как геополитический или как экономический шаг – взгляд должен быть устремлён в саму суть вещей, в метафизику процесса. То, что произошло в марте 2014 года, может как дать России шанс на обретение собственной идентичности, так и разрушить её до основания, если она глобально не окажется готовой к подобным изменениям. Данный вопрос встанет не только на президентских выборах-2018, но и в последующие шесть лет – он будет ключевым для создания образа будущего.

И это вопрос не президентского, и даже не социально-экономического, геополитического выбора, но выбора цивилизационного. Пора, наконец, окончательно ответить на вопрос: «Кто есть мы и что есть Россия в основе своей и в нашем сознании? Каковы те векторы, по которым нам предстоит двигаться в ближайшем будущем?» Внутренний Крым неизбежно столкнётся – уже сталкивается – с Внутренним Западом, и как три года назад крымчане делали свой цивилизационный выбор, так и сейчас, после энергетического удара КрымНашем, остальные россияне должны сделать его. От этого зависит не только будущее президента, но и, прежде всего, наше – личное и коллективное – будущее.

Автор: Платон Беседин

Источник: nstarikov.ru

pandoraopen.ru

Путин и «внутренний Крым» > Ум+

Президентские выборы-2018 назначены на 18 марта, прежде всего, потому, что именно в этот день Севастополь и Крым воссоединились с Россией. В новейшей – постсоветской – истории для нашей страны не было события более важного, эпохального. И решением действовать именно так в марте 2014 года Владимир Путин перевёл себя из статуса одного из мировых лидеров в фигуру исторически знаковую – собирателя русских земель.

Самоубийство СССР погрузило Россию в состояние, когда наша страна управлялась извне настолько, что шаг в сторону не просто воспринимался как преступление, но в принципе был невозможен. Ален Безансон писал, что необходимо понять, является ли Россия частью, отстающей от Европы, или чем-то совсем иным, и в зависимости от этого выстраивать отношения с ней. Советские реформаторы, вроде Александра Яковлева, шли дальше и откровенно называли русских варварами, тысячу лет пребывавшими в состоянии тотальной жестокости и насилия.

Собственно, Запад так и не смог до конца определиться, что есть Россия – недоЕвропа или, как писал Освальд Шпенглер, нечто совсем чуждое. Но, так или иначе, 90-е прошли под социально-политическим гнётом, когда российская власть полностью управлялась с Запада, и делалось всё, чтобы она осталась на своём месте (позорные выборы-1996 продемонстрировали это в полной мере).

Но не ручное управление стало самым позорным в то время, а абсолютный ментальный, цивилизационный коллапс, когда народу стирали идентичность. Как большевики после своего прихода создавали нового советского человека, так и западные кураторы лепили нового россиянина. Но если в первом случае для того существовала подготовленная база (вся русская философия твердила о грядущем торжестве правды и справедливости, о построении Града Китежа на земле), то в случае 90-х основательного фундамента для того не было.

И вот тут Запад допустил две серьёзных ошибки, в единстве своём кажущихся парадоксальными.

Во-первых, унижение России превратилось в публичную экзекуцию, а, во-вторых, несмотря на это, добить нашу страну не получилось. То, что накапливалось «варварскими» тысячелетиями, не удалось вытравить за десять шальных лет (или удалось частично). И в народе, и даже во власти вызрели реваншистские настроения.

Пресловутой последней каплей стал разгром сербов в Югославии, когда Россию, исконно считавшейся защитницей славян в Европе, даже не поставили в известность о начале военной операции, и Евгений Примаков, летевший в Вашингтон через Атлантику, развернул свой самолёт. Дно унижения было пробито.

Россия застыла в ожидании былинного героя, который огнём и мечом, а ещё правдой дал бы ответ унизительной политике Запада. В искусстве этот образ лучше всего отразился в образе Данилы Багрова из «Брата-2». И, к слову, именно в этом фильме прозвучало и пророческое «вы мне, гады, ещё за Севастополь ответите», и главный вопрос 90-х: «А где твоя Родина, сынок?»

Дальше вопреки тому, как то представляют сейчас многие, путинская Россия не стала брать курс на открытое противоборство с Западом – отнюдь. Путин – и особенно Медведев – не раз предлагали США и, прежде всего, Европе максимально тесное сотрудничество, идею которого резюмировала путинская формула «Единая Европа – от Лиссабона до Владивостока». Да, подчас отношения России и Запада, как принято говорить, теплели (особенно, когда между ними был проводник в лице Германии Герхарда Шрёдера), но, тем не менее, США как гегемон западного мира неизменно давали понять: они не воспринимают Москву ни как партнёра, ни как угрозу, равноценную той, что наша страна представляла собой во времена Холодной войны.

При этом западное давление нарастало в попытке окончательно решить российский вопрос. Россия, с одной стороны, теряла влияния в регионах, где традиционно была сильна, а, с другой, представлялась в свете вновь усилившейся русофобии. Потерянное Москвой ещё в 90-е постсоветское пространство отрывалось окончательно – итогом тому стала краткосрочная российско-грузинская война 2008 года. Именно тогда, обстреливая мирные города и надеясь блокировать Рокский туннель испуганными жителями, совершая провокацию, Саакашвили попытался выставить Россию агрессором. Это ему не удалось, что признали все международные комиссии – виновной была признана Грузия. Но образ России как агрессора во всей полноте вылепился уже тогда – за 6 лет до Крыма.

И вместе с тем внутри самой России, страны без идеологии, всходили плоды посеянного в 90-е. Утрата идентичности диагностировалась во всех сферах – от социального сектора до искусства. Страну по-прежнему терзали бесконечные реформы по западному образцу и тотальный франчайзинг. Русский человек всё более превращался даже не в клон, а в пародию на западного собрата, точно итальянские джинсы шили в Калуге – с торчащими нитками, грубой тканью и неаккуратно налепленными брендами. Это не было похоже на космополитизм, потому что нового европейского россиянина не хотели держать за своего в Европе, да и он сам, в силу историософской пропасти между двумя мирами, не мог в одночасье стать таковым.

В людях вызревал Внутренний Запад – состояние на грани между желанием стать частью большого дивного мира и невозможностью это сделать в силу личных и коллективных особенностей. Русская идентичность – со всеми её многовековыми традициями от соборности, совестливости до общества как семья – расшаталась и подверглась кончающим её насмешкам.

И тут началась Украина. Евромайдан прочертил границу между двумя, действительно, братскими народами, между частями одного целого – и этот удар был похлеще того, что был нанесён России в Косово. Несостоятельны размышления тех, кто заявляет, будто Москва на тот момент контролировала Киев – свидетельством обратного были, например, торговые войны России и Украины: две страны пытались договориться между собой. Евромайдан же окончательно вырвал и без того расшатавшийся кусок.

Потеря влияния, распад целого, утраченная идентичность внутри страны – с таким набором подходила Россия к 2014 году. Окончательная сдача Западу (не Украине, подчёркиваю, потому что той как самостоятельной единицы уже не существовало) Крыма ставила бы и Россию, и Путина лично в положение разгромленных, отказавшихся от каких-либо притязаний на статус даже не сверхдержавы (об этом забыли давно), а самостоятельной единицы в принципе. Москва фактически бы расписалась в том, что тысячелетняя история её подошла к концу, а идентичность отныне становилась бы исключительно чуждой, рабской.

И в то же время возвращение Крыма и Севастополя могло дать обратный эффект – стать адреналиновым ударом в самое сердце России, ударом, её бы пробудившим. При этом речь шла о территории не только геополитически, стратегически важной, но о символе, точке сборки, где на протяжении многих веков сходились линии культурной, духовной, военной мощи России.

В таких условиях Путин и принял историческое решение. По сути, решение, не имевшее альтернатив. Вряд ли данное объяснение может быть приемлемым для Украины, но и происходившее в этой стране в вопросах национальной идентичности также вряд ли можно назвать приемлемым. А вот Запад потому и отреагировал столь остро на крымский вопрос, так как, с одной стороны, сам спровоцировал Россию на принятие кардинального решения, а, с другой, получил удобнейший повод для разворачивания всего арсенала.

Меж тем, Крым достался России не как военный трофей, не как выкупленная территория – нет, он достался ей даром, на добровольных началах. Крайне важно, что воссоединение оказалось бескровным. Это своего рода чудо, аванс, но и в то же время колоссальная ответственность – проверка России Крымом.

Чувство, родившееся в людях тогда, пожалуй, было самым сильным за последние десятки лет. Его, пожалуй, можно сравнить лишь с тем, что испытывали советские граждане, запустив человека в космос. И важно, что чувство это было обжигающе искренним, потому что люди впервые, наверное, за много лет ощутили торжество правды – правды как истины и справедливости. Воссоединение Севастополя и Крыма с Россией вообще было очень русским по своей природе: оно произошло во многом не благодаря, а вопреки обстоятельствам в момент максимального давления – так Сталинград развернул ход Великой Отечественной войны.

А вот выбор двух миллионов людей, напротив, делался не против, но за. Севастопольцы и крымчане голосовали не против Украины, но за Россию – по сути, они делали цивилизационный выбор, предпочтя цивилизации Западной Русскую. И потому столь сильным оказалось чувство от воссоединения для миллионов россиян, наконец, получивших ответ на тот балабановский вопрос: «А где твоя Родина, сынок?» Внутреннему Западу было противопоставлено более мощное состояние – Внутренний Крым, и оно не только дало стране колоссальный энергетический заряд, что, впрочем, уже великое достижение, но и впервые в новейшей истории примирило разные лагеря.

Однако, повторяю, воссоединение Севастополя и Крыма с Россией накладывает колоссальную ответственность. Это не праздник, который всегда будет с тобой – наоборот, это труднейший путь, который только предстоит пройти, и он будет сложнее того, что было осуществлено весной 2014 года.

То, что происходит сейчас, спустя три с половиной года после воссоединения, лишь подтверждает эти слова. Мы наблюдаем столкновение крымской свободы и российского бюрократизма, непонимание крымчанами россиян и россиянами крымчан – всё это маячки, сигнализирующие, что интеграция важнейшего элемента, неслучайно названного Владимиром Путиным сакральным центром России, не может происходить сугубо в законодательной или социально-экономической плоскости, где также есть серьёзные противоречия и проблемы. Важнее органично соединить Россию постсоветскую с её деформированной идентичностью и Россию крымскую с идентичностью также нарушенной, но в иных условиях.

Мало только построить физический Крымский мост, необходимо возвести мост и духовный, социокультурный, связавший бы Россию с её важнейшей метафизической составляющей. Только так можно преодолеть изоляционизм, согласно которому, Крым есть остров (по выражению Василия Аксёнова), но и Россия есть остров (по выражению Вадима Цымбурского). У двух этих элементов – малого и большого – схожая судьба и схожие задачи; решение их даст ответ не только нашей стране, но и Западу, делающему всё, чтобы разрушить восстановленное единство. Ведь точка сборки при должном давлении легко может стать точкой разборки.

Президент, несомненно, понимает это. Однако его усилий мало – необходима мобилизация каждого: от чиновников на местах до простых крымчан и «материковых» россиян. Воссоединение нельзя рассматривать как геополитический или как экономический шаг – взгляд должен быть устремлён в саму суть вещей, в метафизику процесса. То, что произошло в марте 2014 года, может как дать России шанс на обретение собственной идентичности, так и разрушить её до основания, если она глобально не окажется готовой к подобным изменениям. Данный вопрос встанет не только на президентских выборах-2018, но и в последующие шесть лет – он будет ключевым для создания образа будущего.

И это вопрос не президентского, и даже не социально-экономического, геополитического выбора, но выбора цивилизационного. Пора, наконец, окончательно ответить на вопрос: «Кто есть мы и что есть Россия в основе своей и в нашем сознании? Каковы те векторы, по которым нам предстоит двигаться в ближайшем будущем?» Внутренний Крым неизбежно столкнётся – уже сталкивается – с Внутренним Западом, и как три года назад крымчане делали свой цивилизационный выбор, так и сейчас, после энергетического удара КрымНашем, остальные россияне должны сделать его. От этого зависит не только будущее президента, но и, прежде всего, наше – личное и коллективное – будущее.

 

 

 

um.plus


Смотрите также